Sergej Esenin

Brief an die Mutter
Übersetzung von Klaus Kleinmann
Deutscher Text gelesen von Klaus Kleinmann
Russischer Text gelesen von Alisher Kiamov

Sag, lebst du noch, mein Mütterchen, mein altes?
Mir geht es gut, ich grüß dich tausendmal.
Dein Hüttchen mit dem Heil'genschein – erhalt es,
und wärmt dein Glaube nicht, dann nimm den Schal.
Man schreibt mir, meine alte Mutter stürze
Bisweilen ganz verängstigt aus dem Haus
in ihrer leicht verfleckten Kittelschürze,
und späh nach dem verlornen Sohne aus?
Auch heißt's, dass du an manchen Tagen
Dir vorstellst, während trüb dein Lämpchen brennt,
dass jemand mir, voll Vodka bis zum Kragen,
den Russendolch ins zarte Herzlein rennt?
Das ist doch Unsinn, Mutter, bleib ganz ruhig,
mach dich nur bitte deshalb nicht verrückt!
Zwar trink ich gern ein Glas, doch alles tu' ich,
dass Schnaps mir nicht fern dir die Seele knickt.
Und übrigens: Mein einzig heißes Sehnen
gilt dir. Wem sonst? Andauernd träumt es mir –
ich brauch es sicher gar nicht groß erwähnen –
dass ich grad eben klopf an deine Tür!
Vielleicht kann ich im Frühjahr zu dir fahren,
wenn's Kirschen gibt und wenn der Flieder blüht.
Doch weck mich nicht so früh wie vor acht Jahren,
das wär bestimmt nicht gut für mein Gemüt.
Und lehr mich bitte niemals wieder beten.
Damit hab ich schon lang nichts mehr am Hut!
Du bist mein einzig Licht auf dem Planeten,
und ohne Heil'genschein leb ich sehr gut.
Lass sein, was war. Wie's ist, so ist es eben!
Träum auch nicht mehr davon, wie es könnt sein.
Ich habe schnell gelernt in meinem Leben,
dass man mit seinen Sorgen steht allein.
Vergiss den ganzen Unfug, Mutter, stürze
nicht wieder so verängstigt aus dem Haus
in deiner leicht verfleckten Kittelschürze,
Späh nicht mehr auf der Straße nach mir aus.

Сергей Есенин

Письмо матери
Перевод Клауса Кляймана
Немецкий текст читает Клаус Кляйнман
Русский текст читает Алишер Киямов

Ты жива еще, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний несказанный свет.
Пишут мне, что ты, тая тревогу,
Загрустила шибко обо мне,
Что ты часто xодишь на дорогу
В старомодном ветxом шушуне.
И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож.
Ничего, родная! Успокойся.
Это только тягостная бредь.
Не такой уж горький я пропойца,
Чтоб, тебя не видя, умереть.
я по-прежнему такой же нежный
И мечтаю только лишь о том,
Чтоб скорее от тоски мятежной
Воротиться в низенький наш дом.
я вернусь, когда раскинет ветви
По-весеннему наш белый сад.
Только ты меня уж на рассвете
Не буди, как восемь лет назад.
Не буди того, что отмечалось,
Не волнуй того, что не сбылось,-
Слишком раннюю утрату и усталость
Испытать мне в жизни привелось.
И молиться не учи меня. Не надо!
К старому возврата больше нет.
Ты одна мне помощь и отрада,
Ты одна мне несказанный свет.
Так забудь же про свою тревогу,
Не грусти так шибко обо мне.
Не xоди так часто на дорогу
В старомодном ветxом шушуне.

Gertrud Kolmar

Verwandlungen
Übersetzung von Alisher Kiamov
Deutscher Text gelesen von Klaus Kleinman
Russuscher Text gelesen von Alisher Kiamov

Ich will die Nacht um mich ziehn als ein warmes Tuch
Mit ihrem weißen Stern, mit ihrem grauen Fluch,
Mit ihren wehenden Zipfel, der die Tagkrähen scheucht,
Mit ihren Nebelfransen, von einsamen Teichen feucht.
Ich hing in Gebälke starr als eine Fledermaus,
Ich lasse mich fallen in Luft und fahre nun aus.
Mann, ich träumte dein Blut, ich beiße dich wund,
Kralle mich in dein Haar und sauge an deinem Mund.
Über den stumpfen Türmen sind Himmelswipfel schwarz.
Aus ihren kahlen Stämmen sickert gläsernes Harz
Zu unsichtbaren Kelchen wie Oportowein.
In meinen braunen Augen bleibt der Widerschein.
Mit meinen goldbraunen Augen will ich fangen gehn,
Fangen den Fisch in Gräben, die zwischen Häuser stehn,
Fangen den Fisch der Meere: und Meer ist ein weiter Platz
Mit zerknickten Masten, versunkenem Silberschatz.
Die schweren Schiffsglocken läuten aus dem Algenwald.
Unter den Schiffsfiguren starrt eine Kindergestalt,
In Händen die Limone und an der Stirn ein Licht.
Zwischen uns fahren die Wasser; ich behalte dich nicht.
Hinter erfrorener Scheibe glühn Lampen bunt und heiß,
Tauchen blanke Löffel in Schalen, buntes Eis;
Ich locke mit rotem Früchten, draus meine Lippen gemacht,
Und bin eine kleine Speise in einem Becher von Nacht.

Гертруд Колмар

Превращения
Перевод Алишера Киямова
Немецкий текст читает Клаус Кляйнман
Русский текст читает Алишер Киямов

Я закутать себя хочу в ночь, как в тёплый платок,
со звездой и гарью проклятья – с головой закутать до ног, чтоб края его с рук свисали, днём страша вороньё городов
бахромой со влагой туманов одиноких, стылых прудов.
Замерев, я повисла б на балке, превратясь в летучую мышь,
чтоб, со тьмою очнувшись, сорваться с высоты чернеющих крыш –
мне приснилось, как кровь ключами из ран от укусов бьёт,
как, в волос твоих пряди вцепившись, властелин, я впиваюсь в твой рот!
В дымке тонут обрубки башен – в небесах непроглядная мгла,
по стволам их стекает, стекленея, живица-смола,
озаряясь в невидимых кубках портвейном кровавых зарниц,
оставляющих льдистый отблеск в чашах моих глазниц.
На эти карие блёсны я начинаю лов –
лов рыбы во рвах, что стынут между немых домов,
лов рыбы морей, и море – место вдали,
где с серебром затонули, став лесом из мачт, корабли.
Там в тине звонят, качаясь, глухие колокола –
фигурка ребенка у борта в разломе кормы замерла:
в белесых ладонях лимоны льют на лицо свой свет –
но воды тебя уносят, и сил, чтобы вытащить, нет!...
Во льду стекла окон – за ними – ламп разноцветных накал,
в чашах с мороженым тонет ложек слепящий металл...
Губ алые выпятив дольки, чтоб подманить ими смочь,
я – лакомство, что предложит отведать в стаканчике ночь.

Josef  Weinheber

Im Grase
Ins Russische übersetzt  Alisher Kiamov
Es liest  Klaus Kleinmann   Читает Клаус Кляйнман

Glocken und Zyanen,
Thymian und Mohn.
Ach, ein fernes Ahnen
Hat das Herz davon.
Und im sanften Nachen
trägt es so dahin.
Zwischen Traum und Wachen
frag ich, wo ich bin.
Seh die Schiffe ziehen,
fühl den Wellenschlag,
weiße Wolken fliehen
durch den späten Tag –
Glocken und Zyanen,
Mohn und Thymian.
Himmlisch wehn die Fahnen
Über grünem Plan:
Löwenzahn und Raden,
Klee und Rosmarin.
Lenk es, Gott; in Gnaden
nach der Heimat hin.
Das ist deine Stille.
Ja, ich hör dich schon.
Salbei und Kamille,
Thymian und Mohn,
und schon halb im Schlafen
-   Mohn und Thymian -
landet sacht im Hafen
nun der Nachen an.

Из Йозефа Вайнхебера

В травах
Übersetzung Alisher Kiamov    Перевод Алишера Киямоава
Es liest Alischer Kiamov            Читает  Алишер Киямов

Колокольчик, василёк,
тимиан и мак.
Ах, куда  меня повлёк
данный сердцу знак.
Вдоль по разнотравью
сердце как ладья –
между сном и явью
спросишь: Где же я?
Корабли ль из дали?
трав волна легка.
Ввечеру промчали
в небе облака.
Маки с васильками,
клевер, тимиан.
Флаги над волнами.
мреют сквозь туман.
Одуванчик и шалфей,
куколь, васильки.
Боже, в милости своей
в горний край влеки!
Глас твой над волнами –
в поле я один.
Маки с васильками,
ромашки, розмарин.
Мака ль, тимиана
сон ли вижу я? –
В гавань из тумана
выплыла ладья...

Hugo von Hofmannsthal
Es liest  Klaus Kleinmann

Ballade des äußeren Lebens
Und Kinder wachsen auf mit tiefen Augen,
Die von nichts wissen, wachsen auf und sterben,
Und alle Menschen gehen ihre Wege.
Und süße Früchte werden aus den herben
Und fallen nachts wie tote Vögel nieder
Und liegen wenig Tage und verderben.
Und immer weht der Wind, und immer wieder
Vernehmen wir und reden viele Worte
Und spüren Lust und Müdigkeit der Glieder.
Und Straßen laufen durch das Gras, und Orte,
Sind da und dort, voll Fackeln, Bäumen, Teichen,
Und drohende, und totenhaft verdorrte…
Wozu sind diese aufgebaut? und gleichen
Einander nie? und sind unzählig viele?
Was wechselt Lachen, Weinen, und Erbleichen?
Was frommt das alles uns und diese Spiele,
die wir doch groß und ewig einsam sind
und wandernd nimmer suchen irgend Ziele?
Was frommts, dergleichen viel gesehen haben?
Und dennoch sagt der viel, der  „ Abend“ sagt,
Ein Wort, daraus Tiefsinn und Trauer rinnt
Wie schwerer Honig aus den hohlen Waben.

Из Хуго фон Хоманнсталя
Читает  Алишер Киямов

Баллада внешней жизни
И с глубиной во взоре подрастают дети,
Растут и умирают, ни о чём не зная,                                                         
И люди по путям судьбы идут на свете.
И спелые плоды меж квёлых сладость набирая,
Ночами падают с ветвей, как умирая птицы,           
И в травах стынут, постепенно увядая.
И ветер веет вновь, и вновь слова сторицей
Мы слушаем и говорим, охвачены влеченьем,
И за желанием усталость в нас спешит разлиться.      
И все пути влекут средь трав по поселеньям,
То тут, то там, полны огней, прудов, дерев необозримо,
Полны угрозами и сушащим томленьем.
К чему устроено всё так, и не сравнимо
Одно с другим –  всё, что исчислить б  не сумели!           
И бледность смерти сменит смех и плач неотвратимо!
В чём прок от этих игр, в которых мы на деле
Безмерно, вечно одинокие в тревоге
Скитаемся, их никогда не постигая цели?
В чём прок, что кто-то, исходив уж все дороги,
Всё также много говорит, но скажет «Вечер» кто-то
Одно лишь слово, в коем смысл глубокий, и печаль в итоге
Вдруг разольётся, как тяжёлый мёд из треснувшего сота.

Friedrich Hölderlin

Menschenbeifall
Es liest Klaus Kleinmann
Ist nicht heilig mein Herz, schöneren Lebens voll,
Seit ich liebe? Warum achtetet ihr mich mehr,
Da ich stolzer und wilder;
Wortereicher  und leerer war?
Ach! Der Menge gefällt, was auf den Marktplatz taugt,
Und es ehret der Knecht nur den Gewaltsamen;
An das Göttliche glauben
Die allein, die es selber sind.

Из Фридриха Хёльдерлина

Человеческий успех
Читает Алишер Киямов
Иль не свято ли сердце моё, красотой жизни полнясь,
с той поры как люблю? Отчего же меня почитали вы больше
в пору ту, когда был я тщеславней, в страстях необузданней,
словообильней  и мельче душою?
Ах, по вкусу толпе только то, что на рыночной площади цену имеет,
раб властителя чтить лишь готов,
а в божественность верить – лишь тот,
кто и сам из богов.

Musik (Rainer Maria Rilke)

Wüsste ich für wen ich spiele, ach!
immer könnt ich rauschen wie ein Bach.
Ahnte ich, ob tote Kinder gern
tönen hören meinen innern Stern;
ob die Mädchen, die vergangen sind,
lauschend wehn um mich im Abendwind.
Ob ich einem, welcher zornig war,
leise streife durch das Totenhaar…
Denn was wär Musik, wen sie nicht ging
weit hinüber über jedes Ding.
Sie, gewiß, die weht, sie weiß es nicht,
wo uns die Verwandlung unterbricht.
Daß uns Freunde hören, ist wohl gut –,
aber sie sind nicht so ausgeruht
wie die Andern, die man nicht mehr sieht:
tiefer fühlen sie ein Lebens-Lied,
weil sie wehen unter dem, was weht,
und vergehen, wenn der Ton vergeht.

Музыка (Из Райнера Марии Рильке)

Ах, коль знать бы, для кого играю я –
не смолкая б лились звуки, как вода ручья.
Ведать б, умершие дети вторят им ль в тиши,
озарённые звездой моей души.
Внемлют девушек им души ль, ввечеру
вкруг меня витая на ветру.
Мертвых прядей нежно их разлив
тронул ли тому, кто в жизни был гневлив...
Да и чем была бы музыка, не будь
ей под силу и иного мира путь,
хоть сама она не знает наперед,
где любой из нас игру свою прервёт.
Что друзья нас слышат – но и их
так она не тронет как других,
тех, кого от взоров скрыли дни:
Песнь Жизни глубже чувствуют они.
Ведь витая там, куда восходит звук,
исчезают и они, коль он смолкает вдруг.